Илья Варшавский 
Предисловие к сборнику 'Солнце заходит в Дономаге'

Варшавский Илья
Предисловие к сборнику 'Солнце заходит в Дономаге'

Варшавский Илья
ОТ АВТОРА
Математики предпочитают исследовать переменные величины при приближении их к пределу. Ими же был придуман метод доказательства ad absurdum. У литературы совсем иные задачи, чем у науки, однако современная фантастика вправе использовать подобные методы.
Некоторые буржуазные социологи надеются, что успехи науки и техники избавят капиталистическое общество от разрушающих его противоречий. Тотальная автоматизация рассматривается ими как средство от всех бед.
Там, где нельзя поставить опыт, и писатель и ученый прибегают к мысленному эксперименту.
Дономага ‑ вымышленная страна, но она сохраняет все черты капиталистического государства. Некоторые из этих черт мною намеренно гипертрофированы: гротеск ‑ это ведь тоже частное значение переменной, близкое к пределу.
Социолога интересует общество как таковое, писателя ‑ люди в этом обществе.
Я написал рассказы о людях Дономаги, конфликте между человеком и наукой в той социальной системе, где наука неизбежно начинает служить целям порабощения.
У каждого жанра ‑ свои возможности.
Новелла не может дать того, что дает роман. Зато она кажется мне эмоционально более насыщенной. Может быть, эти соображения послужат оправданием автору, предлагающему вниманию читателя вместо большого полотна разрозненные фрагменты.
Итак, Дономага ‑ вымышленная страна, я ее создал. А уничтожила она себя сама, хотя я дал ей все, к чему она стремилась.
Александр Смолян
ТРИ ПУТЕШЕСТВИЯ
Чтение книги нередко сравнивают с путешествием. Иногда сравнение это носит совсем непосредственный характер ‑ тогда, например, когда речь идет о путевых заметках, об описании экспедиций. Читая Арсеньева, мы словно бы пробираемся вместе с ним по дебрям Уссурийского края; вслед за Нансеном совершаем плавание на "Фраме", вслед за Ганзелкой и Зикмундом пересекаем на "татре" целые континенты...
Чаще это сравнение носит характер более иносказательный. Ведь писатель может повести нас за собой не только в страны, в которых побывал, но и в мир своей фантазии, в мир своих мыслей и чувств. На этих путях нас поджидают подчас впечатления не менее яркие, открытия не менее захватывающее, чем среди арктических льдов и тропических джунглей.
В книге Ильи Варшавского "Солнце заходит в Дономаге" ‑ три части, три раздела, каждый из которых состоит из нескольких рассказов Прочитав книгу, чувствуешь себя так, будто совершил три путешествия и сохранил о каждом из них интереснейшие воспоминания. А писатель был твоим проводником в этих путешествиях. Умным, иногда всерьез опечаленным, чаще ‑ веселым и немного ироничным и всегда неистощимым на выдумку товарищем и проводником.
Некоторые писатели‑фантасты так увлекаются мечтами о разрешении той или иной научно‑технической проблемы, что почти забывают при этом о человеке. Между тем вся художественная литература (и научная фантастика вовсе не составляет здесь исключения) является прежде всего "наукой человековедения".
Размышляя о будущем, Илья Варшавский концентрирует свое внимание не столько на скоростях межпланетных лайнеров и принципах конструирования роботов, сколько на людях, на их нравственных принципах, на их душевном мире. Есть в человеческой жизни проблемы, которые никогда не перестанут волновать людей мыслящих и чутких, никогда не станут достоянием прошлого. Но в новых условиях наши потомки будут, наверно, решать эти проблемы не так, не совсем так, как решаем их мы.
Вспомните рассказ "В атолле". Кажется, не так уж много там говорится о солнце, а между чем эти несколько страничек как бы насквозь пронизаны солнечными лучами. Вы чувствуете их и в ровном дыхании океана, и даже поздно вечером, когда солнца уже нет, вы тоже чувствуете их в чем‑то. В чем же? Наверно, в ровном тепле человеческих отношений.
Но ведь рассказ повествует о маленькой семье, о трех людях, пораженных страшной болезнью. Откуда же солнечная атмосфера в таком трагическом рассказе? Может быть, автор хотел оттенить ею трагизм положения, в котором оказались его герои? Нет, здесь нет и следа каких либо нарочитых контрастов, специальной заботы об оттеснении: атмосфера любви и счастливого спокойствия здесь предельно проста, естественна, органична. И автор предоставляет самому читателю решать вопрос о том, где ее истоки: кроются ли они в неисчерпаемом мужестве этих людей или в столь же неисчерпаемой уверенности, что человечество спасет их, спасет во что бы то ни стало.
Совсем иными красками написан рассказ "Решайся, пилот!" лиричный, немного грустный и при этом, по существу, тоже очень мужественный. Старый пилот Климов уже давно не летает, он только дежурит на космодроме в качестве "пилота второго резерва". Практически из второго резерва никого не приходится посылать в полеты: видимо, это лишь нечто вроде промежуточной ступени, несколько смягчающей перевод человека на пенсию. Но Климов, даже больной, не хочет уходить с дежурства. И вот он летит! Сон это или действительность? Ни то, ни другое: скорее всего это мечтания старого пилота которому трудно расстаться с надеждой на последний рейс. Но мы ни минуты не сомневаемся случись это наяву, Климов наверняка действовал бы также решительно, так же самоотверженно, как представляется ему в его мечтаниях. И невеселая тема старости, ее неотвратимого приближения оборачивается темой отваги, любви. К своему трудному делу, пожизненной верности ему.
На первый взгляд в рассказе "Лентяй" гораздо больше признаков "технической" фантастики: другая планета, антропоиды, добывающие в глубоких шахтах чудодейственный веноцет, телекинетическое управление этими антропоидами... Но вскоре мы понимаем, что все это ‑ лишь фон, не больше, что писателя (а вместе с ним и нас) волнует лишь судьба шахтера Ишимбаева ‑ настоящего человека, а не антропоидного робота. Средствами искусства рассказ этот не только опровергает наивные представления о том, что в будущем труд будто бы сведется к пресловутому "нажиманию кнопок"; он убедительно и остроумно опровергает также более устойчивые заблуждения об относительной легкости умственной работы. А героизм, проявленный "лентяем" Ишимбаевым при ликвидации аварии, не только придает рассказу сюжетную остроту, но и служит утверждению подлинно человеческого в человеке.
Эта тема в той или иной мере окрашивает почти все рассказы первого раздела. Люди будущего ‑ это не гомункулусы, не антропоиды, это плоть от плоти и кровь от крови людей настоящего. И лучшие черты в характерах наших современников ‑ это зерна, из которых должны сформироваться характеры людей грядущих эпох.
* * *
Второй раздел книги ‑ это путешествие в недобрую страну. В страну, имя которой Дономага.
Не ищите Дономагу на карте земных полушарий: к счастью, нет на нашей планете такого государства. Я пишу "к счастью", потому что очень уж горька участь жителей Дономаги ‑ по крайней мере тех из них, которые сохранили право называться людьми, сохранили право на искреннее сочувствие. Да и участь бесчеловечных хозяев этого государства тоже, конечно, совсем незавидна.
Еще, как писал Маяковский, "для веселия планета наша мало оборудована"; еще много на Земле стран, где тяжелы, безмерно тяжелы условия человеческого существования, где самая мелкая разменная монета ценится выше, чем честь и достоинство человека. Почему же даже в сравнении с ними Дономага ‑ по всей видимости, богатая Страна, достигшая высокого развития науки и техники, ‑ представляется кромешным адом для живой души?
Может быть, так мрачна фантазия писателя, породившая эту страну? Вовсе нет! Даже предположение это, наверно, покажется смешным каждому, кто хоть немного знаком с творчеством Ильи Варшавского, с такими его рассказами, как "Ро‑биа", "Новое о Холмсе", "Молекулярное кафе", "Поединок", "Биотоки", и другими юмористическими историями.
И если в рассказах о Дономаге смешное уступает место трагическому, то дело здесь отнюдь не в игре писательской фантазии, а скорее наоборот ‑ в прослеженной писателем строгой логике развития тех черт, которые и ныне уже присущи эксплуататорскому миру.
Что же представляет собой Дономага? Может быть, это остров, затерявшийся в океане. Может быть, планета, затерявшаяся в космосе. Важнее другое: это капиталистическое общество, каким оно стало бы в будущем, если бы история не лишила его будущего.
Буржуазные социологи лезут из кожи вон, силясь доказать, что отвратительные черты, присущие капитализму, ‑ это лишь временные болезни строя, а не его неизлечимые уродства. С развитей производительных сил все, дескать, утрясется, противоречия сгладятся и капитализм станет чуть ли не раем земным.
Дономагой управляют могущественные монополии. Чрезвычайно высокий уровень развития науки и техники создает некую видимость благополучия Но в условиях капитализма с ростом производительных сил растут и социальные противоречия, наука окончательно перестает служить на благо человеку.
Обилие материальных благ само по себе еще не приносит счастья. В мире, где чувства человека не ставятся ни во что, поэт Сальватор герой рассказа "Призраки" ‑ оказывается на грани безумия. В этом бездушном, автоматизированном мире человек и сам начинает чувствовать себя автоматом.
Чем ярче человеческая личность, тем неизбежнее ее конфликт с антигуманистическим строем, тем меньше шансов на ее покорное служение монополиям. Отсюда ‑ "идея" подавления индивидуальности, искусственного воздействия на психику. В рассказе "Тревожных симптомов нет" мы видим, как веру в целесообразность такого рода насилия пытаются превратить в одну из идеологических норм общества: выдающийся математик Кларенс, ставший жертвой подобной операции, сам не видит в ней ничего аморального. Мозг ученого превращен в математическую машину Для этого он освобожден от всего "лишнего" ‑ от всего того, что делало его носителем неповторимой человеческой индивидуальности. В тщетных попытках выстоять, выиграть соревнование капиталистический мир готов применить любые средства. И прежде всего он с легкостью приносит в жертву человеческую личность.
Боязнь индивидуального неизбежно порождает апологию стандарта, всеобщую нивелировку, культ машины Постепенно пустеет Дономага. В каком‑то далеком ее уголке еще страдает Рожденный в Колбе, несчастный пленник машины, само существование которой давно потеряло смысл. Герой рассказа "Солнце заходит в Дономаге" вынужден до полного изнеможения вертеть рукоятку зарядного генератора своего механического властелина. Все обессмыслено в этом страшном, карикатурном подобии общества. Но это уже конец, агония. Гаснет солнце, меркнет небо Дономаги.
И вот наступает катастрофа: опыты с новым оружием уничтожают все живое в пределах страны. Да, и здесь сказывается культ машин: огромная разрушительная сила нового оружия действует только на живые организмы. Чудом уцелевший старик ‑ герой рассказа "Наследник" ‑ остается в полном одиночестве, плохо скрашиваемом лишь "обществом" электронного мозга. Оказавшись единственным обладателем всех богатств Дономаги, старик с восторгом отдал бы все это тяжелое наследство, только бы вырваться из гнетущего, мертвящего одиночества Он умирает, не теряя слабой надежды может быть, где‑нибудь жизнь все таки продолжается.
Таковы вкратце некоторые из историй о Дономаге, рассказанных Ильёй Варшавским. Они помогают нам глубже понять и нынешние черты того общества, где наука служит не освобождению человека, а его закрепощению.
* * *
В этих заметках я уже упоминал о юмористических рассказах Варшавского. Некоторые из них составляют третий раздел сборника, что поможет читателю полнее представить себе творческий облик автора.
В третьем разделе читатель найдет и литературные пародии, и, если можно так выразиться, "научные пародии", и просто шутливые новеллы. "Фантастикой в собственном соку" назван автором этот раздел: в рассказах, составляющих его, пародируются главным образом те идеи, которые стали за последнее время чуть ли не обязательной принадлежностью научно‑фантастических произведений.
Третье путешествие, которое совершит в этой книге читатель, будет самым веселым. Это путешествие в страну иронии. Здесь есть и безобидные шутки, есть и обидные кое для кого, потому что в юморе Ильи Варшавского почти всегда присутствует сатирическая струя. Впрочем, шутка, даже самая острая, бывает весьма полезна для здоровья, подорванного чрезмерной серьезностью или слишком затянувшимся красноречием. Ибо, как точно заметил польский поэт Станислав Лец, "сатире приходится иногда восстанавливать то, что разрушено патетикой".